Как окончательно не потерять ОРДЛО


Главный редактор «Реальной газеты» Андрей Дихтяренко считает, что скорого разрешения конфликта не предвидится, и главное для Украины — не оттолкнуть жителей оккупированных территорий. Об этом, а также о том, кто виноват в происходящем на востоке страны и как выходить из сложившейся ситуации, известный журналист рассказал в интервью НАРОДНОЙ ПРАВДЕ

— Любое вторжение начинается с пропаганды: “Оккупация — это освобождение!” Ведь и немцы, когда пришли в Советскую Украину, обещали создание независимого государства, на что клюнули националисты, за что потом сильно поплатились.

— И Россия на Донбассе не сильно заморачивается, какой из этих обманных схем придерживаться: сначала была “русская весна”, потом стали бороться за “независимость”. А когда поняли, что «Новороссии» (предполагавшей захват всего юга и востока Украины, — НП) не получается, погрузили Донбасс в состояние “ни войны, ни мира”. Население настолько от этого устало, что уже совершенно спокойно это воспринимает.

Почти пять лет прошло. И делается все, чтобы углубить пропасть между украинцами, оставшимися на оккупированной территории, и той частью Украины, которой посчастливилось не стать оккупированной. Сделано много, чтобы навесить ярлыки на людей, фактически обвинив их в соучастии агрессору.

Я описал ситуацию так, как я ее вижу. И я считаю, что жители Донбасса вообще не виноваты в произошедшем.

Теперь — что мы можем сделать для возвращения оккупированных территорий. Каждый должен понимать — хочет он работать на раскол Украины или нет? Сейчас СМИ массово распространяют идеи: террористов Донбасса нужно отсечь от Украины, и тогда все будет хорошо, Россия дальше не пойдет! Эта пропаганда не продиктована борьбой с терроризмом. Слава Богу, у нас нет террористической войны. Ликвидация Гиви, Моторолы — это не террор, а военные акции. Россия на Донбассе также создала не террористические группировки, а военные и полувоенные образования оккупационной администрации (не нужно путаться в этих терминах).

Это не самый опасный гражданский конфликт, поэтому многие ограничения (скажем, по передвижениям между территориями) работают на закрепление оккупационного режима. Гибнут военные, гибнут мирные люди с обеих сторон, но, несмотря на это, люди постоянно мигрируют через линию разграничения. Примерно до миллиона людей в месяц — и это не преувеличение.

— Решение проблемы — это часто компромисс. Какого рода могут быть эти уступки?

— Да, любое прекращение конфликта — это уступки и с одной, и с другой стороны. Но сможем ли мы сейчас политическим способом добиться уничтожения “ЛНР-ДНР”? Вряд ли. Сможем ли провести выборы на тех территориях с участием украинских политических партий? Тоже вряд ли. На каких условиях пойдет реинтеграция? Мне, например, непонятно. Я уверен, что в ближайшие лет пять ничего не решится. Это цейтнот, любое кардинальное решение приведет к ощутимым потерям.

У нас должны сначала пройти выборы — и президента, и парламента. Переформатируется власть, а потом уже с трезвой головой, откинув популизм, мы могли бы принимать непопулярные решения. До 2020 года никто не возьмется за разрешение конфликта.

Сейчас уместнее подумать, чем заниматься ближайшие два года. Думаю, следует создать общественные структуры, которые будут способствовать либерализации отношений с оккупированными территориями. Нам нужно вовлекать людей в украинскую жизнь, используя украинское по факту гражданство жителей Донбасса.

— Существуют ли радикальные способы остановки конфликта? Как, по-твоему, можно ли прекратить режим огня, наводнив Донбасс миротворцами?

— Да, миротворцы помогают прекратить активную фазу войны на линии разграничения. Но везде, куда попали миротворцы, остаются режимы, бывшие в момент гражданского противостояния. Фактически миротворцы замораживают ситуацию.

Я недавно ездил в Косово, где прошло уже двадцать лет после затухания конфликта. Двадцать лет там находятся миротворцы. Я был в городе Митровица, он поделен пополам рекой. В северной части живут сербы, в южной — албанцы.

Так вот. Там убрали блокпосты, не видно вооруженных людей, но сербы и албанцы не посещают без особой надобности “враждебные” районы города. Въезжая на сербскую часть, ты должен скрутить номера, потому что машину с косовскими номерами могут просто сжечь. Косово — непризнанная республика, Украина тоже ее не признала. И мы можем спроецировать их ситуацию на наш конфликт.

Да, можно сказать, что в Косово конфликт между разными народами, с разными религиями, а мы — один народ, одного происхождения, говорим на одном языке, нас не разделяет пока религия. Но за время конфликта все эти предпосылки можно создать. Политтехнологи, пропагандисты активно этим пользуются.

— Ты имеешь в виду внезапно всплывшую тему томоса?

— В том числе. Я считаю, нашему президенту очень вредно начинать игру с поместной церковью, лезть в религиозные дела. Страна находится в состоянии войны, такие дискуссии способствуют усилению внутренней вражды и на самом деле помогают укрепиться режимам на оккупированных территориях. Там моментально подхватили тему, затрубили, что в Украине начинается религиозная война, а Донбасс будет «оплотом истинного православия».

Это действует именно таким образом, и я не удивлюсь, если абсолютно идиотская политика в отношении оккупированных территорий приведет к тому, что через двадцать лет наши внуки будут думать, что на Донбассе живет отдельный этнос — со своей религией, языком, менталитетом, идеалами — и он не имеет ничего общего с остальной Украиной.

— Мы уже привыкли слышать ксенофобские заявления от народных депутатов, политиков, министров. Довольно дико получается. Те, кто до войны считал, что русский язык в Украине притесняют, думали: сейчас-то уже должно закончиться, ведь выгребает вся страна! А тут новая волна, запрет русского языка Львовским облсоветом…

— Политики хотят нравиться активной, агрессивной части общества. А та занимает непримиримую позицию, поскольку травмирована войной. И эти политики фактически закрепляют в обществе агрессивные дискурсы. Становится нормой называть русский язык “мовою окупанта”. А русский — родной язык миллионов украинцев. Я владею украинским, люблю его, но я — из Луганска, я всю жизнь говорил на русском языке.

Россия оккупировала мой родной город, я не могу в него вернуться — но это не значит, что я должен отказываться от русского языка. Это мой язык, я его забрал, это мое оружие, я в том числе на этом языке веду диалог с оккупированными территориями. Я не буду от него отказываться.

А вот от языка ненависти, который используют политики, необходимо отказаться — он разделяет людей.

Беседовали Ярослав Гребенюк, Яна Осадчая

Добавить комментарий