Певец высокой тишины


303Слово «поэзия» в дословном переводе с древнегреческого означает «сотворение» – акт совместного творчества Бога и человека. Поэтому наиболее важные тексты облекались в стихотворную форму – дабы не смешивать божественное с обыденным. Сегодня социальный статус поэзии иной. О месте творца в повседневной жизни в эксклюзивном интервью «Реальной газете» рассказывает наш современник – поэт Юрий Беридзе

 

– В 2010 г. в Луганске была издана Антология современной военной поэзии «Осколки», и этот сборник открывался именно Вашим именем. Как москвич оказался луганчанином?

– У меня – большая родина, на пространствах которой я и жил, и наживал, говоря высоким штилем, свои духовные капиталы. Это и Грузия, где я родился, и Украина (Винницкая область, где поныне живут мои родственники по маминой линии и где я жил с полутора до девяти лет до возвращения в Грузию, Львов, где учился в военном училище), и Армения, где службу солдатскую служил, и Россия – от Заполярья, где началась моя офицерская биография, до Москвы. Это десятки тысяч людей по всему бывшему общему нашему Союзу, которые были в моей жизни и, конечно же, что-то важное мне дали… Стало быть, в известном смысле я и луганчанин – разумеется, если Луганск, в котором, надеюсь, поныне живет и здравствует товарищ моей лейтенантской поры Саша Устенко, не против такого земляка.

Что же касается «Осколков»… Мне кажется очень важным, что эта Антология была издана именно в Луганске. Дело в том, что этот интернациональный город, интеркультурный центр Украины изданием такой книги показал: русская поэзия – это не поэзия России, это общее наше достояние…

– Вы – интернационалист и по рождению, и по духу?

– Если бы мне сказали: «Ты русский», я бы деликатно поправил: «Я – грузин». Но если бы сказали: «Ты – не русский», я бы возмутился: «Кто не русский, я – не русский?!!»

Насчет интернационалиста… Я говорю проще: «Я – дети разных народов». Во мне столько кровей намешано: грузинская, русская, польская, даже турецкая. Но не это важно. А то, что я искренне убежден: дело – не в крови.

– Как этот многонациональный микс отражается в Вашей поэзии?

– По-разному. Например, в 2008 году – помните «войну 08.08.08»? – моя электронная почта была буквально завалена письмами от моих земляков из Грузии с обвинениями в «предательстве нации» за эти строки:

Под лязг воинственных затворов и обвиненья: «Не грузин!»

меняю свой грузинский норов на крепость духа осетин…

Меняю шкурный зуд амбиций, непримиримый счет войны

на сдачу тех и сих позиций и осознание вины…

Меняю яблоко раздора на неприятие смертей,

на вынесенье приговора по обвинению вождей…

Но чаще – и слава Богу! – это отражается по-другому. Вот так:

По-грузински это – «дэда-мица», а по-русски это – «мать-земля»…

Ничего не может измениться со времен начальных бытия…

Недоступно никому, хранится в самом дальнем сердца уголке:

«мать-земля» – по-русски, «дэда-мица» – на родном грузинском языке…

Этих слов звучание простое для меня превыше всех муз’ык,

я на них, как камертон, настроен, и какой бы ни звучал язык,

в переводе все одно – святыня, за нее и Господа молю:

мать-земля – люблю тебя, как сын, я, дэда-мица – словно сын, люблю…

Люблю – это слово для меня главное, о чем бы ни шла речь – о Грузии, России, Украине, любом уголке той страны, в которой я родился. Даже если в том уголке нет нынче ответной любви. Что ж, в этом случае моя – безответная.

Вот еще одно стихотворение, в нем как раз идет речь об одном из корней такой любви – «Мамина родина»:

 

Подкова, известно, на счастье – и счастья бы каждому дому…

Но что-то караковой масти подкова Великого Дона…

И хмуро Цимлянское море заезжего гостя встречает…

Стою под густым осокорем, внимая молчанию чаек.

Стою под ворчание моря и чую, как Сальскою степью

во весь свой безбашенный норов несутся былые столетья –

и топчут копытами ляха, что в это степное раздолье

заброшен (все ж лучше, чем плаха) из Лодзи царевою волей.

Стоптали… Обычная драма… Былое шляхетство забыто…

Но здесь родилась моя мама под бешеный топот копытный…

И русская линия рода, пройдя через Сальские степи,

до края дойдя небосвода – связалась с грузинской в Месхети…

И значит, вот эта подкова – излучина батюшки Дона,

дана мне, как счастья основа… Как дар материнский – икона…

Как дедовский дар вековечный… И вот – среди этой красы я,

и мне дорога бесконечно Россия… Россия… Россия…

– Каково, на Ваш взгляд, место поэта как Творца в сегодняшнем мире и на территориях постсоветского пространства?

– Среди людей, конечно.

– У Вас есть ученики, последователи?

– А разве я похож на учителя, на гуру? Никогда не возьмусь кого-либо учить – жизни ли, поэзии ли… Это то, чему человек учится сам – если, конечно, обучаем. Я как-то в шутку и всерьез об этом написал:

…В поэзию – не в хату на постой… Иди – хоть к черту, хоть в забой, в запой,

понюхай быт геологов в тайге, наймись хотя б спасателем к Шойге,

бродягой пошатайся по Руси, от горя взвой, навзрыд поголоси…

Ну, в общем, пободайся, подерись не за постой в поэзии – за жизнь…

Не искушаю: все ж таки – не бес… Но только так получит цвет и вес

тобою порожденная строка… Иначе – лишь набитая рука…

…А если жизнью битый по мордам (а это, к слову, не какой-нибудь ван Дамм),

и если не без совести живешь – тогда по делу скажешь и споешь…

У меня не ученики, не последователи, а друзья, единомышленники, близкие мне по духу творческие люди. Мы пытаемся учиться у жизни. И я, например, нередко получаю «двойки»…

– А эпигоны?

– Этого я тем более не отслеживаю. Да и вряд ли я настолько поэтически харизматичен, чтобы у меня были эпигоны.

А вот кто точно есть, так это плагиаторы. Вот – о самом смешном плагиаторе. Однажды я случайно наткнулся в интернете на сайт, где было размещено более сотни моих стихотворений. С указанием моего авторства. Под этими стихотворениями шел оживленный разговор читателей с автором – то есть, со мной. Я, упирая на свой флотский офицерский опыт, учил этих читателей жизни, давал советы, зачастую весьма банальные и даже бредовые.

И что самое удивительное – я к этому не имел никакого отношения. За исключением того, что стихи были мои. Оказалось, мою роль играла одна окололитературная дамочка, перевоплотившаяся в меня. Зачем она это делала, так и не понял…

– Еще каких-то полстолетия назад в нашем некогда общем доме – СССР – поэт был кумиром, иконой: миллионными тиражами издавались книги, пластинки с текстами стихов, в залах на встречах с Евтушенко, Вознесенским и Ахмадулиной яблоку негде было упасть. Где это все, почему?

– Если бы из напитков были бы только чай и кофе, наверное, все повально были бы кофеманами и чаеманами… А если серьезно, то сегодня доступна любая духовная – и даже антидуховная – пища. Вот и прошло распределение внимания публики. И, в первую очередь, массовое внимание привлекает то, что агрессивно борется за внимание публики, ибо умеет конвертировать его в денежные знаки.

Надеюсь, так будет не всегда.

– Поэт-песенник – его возможности воздействия на умы, на мир шире или уже?

– Интересно, для общества еще актуальны слова «Нам песня строить и жить помогает»? Наверное, сегодня они звучат так: «Нам песня тусить в оттяг помогает».

А песня – она, действительно, имеет большую возможность воздействия. И в силу того, что это синтетический жанр – работают и текст, и музыка, и голос, и внешность исполнителя, и разного рода сценические эффекты. А стихи чаще всего требуют уединения…

– Правда ли, что Вы – один из любимых поэтов-песенников Президента России Владимира Путина?

– Вы, очевидно, имеете в виду написанную мной песню «По высокой траве», которая, как писали некоторые СМИ, нравится Владимиру Путину? Ну, вряд ли он даже знает, что слова песни именно я написал. Тут, скорее, дело в группе «Любэ» и Николае Расторгуеве, которые, насколько я знаю, действительно нравятся главе государства.

– Ну, и в бойцах «Альфы», вместе с которыми «Любэ» ее исполняет, в том числе и в Колонном зале Дома Союзов?

– Для меня важно другое: что эта песня пришлась по душе очень многим людям, причем, не только тем, кто посвятил себя ратному служению.

А те, кто посвятил… Для меня они – особая статья. Значительная часть моего творчества – это то, что называют военной лирикой. Почему? Ведь я – не воевал, разве что, будучи военным журналистом, прошел по ее краешку, далеко не самому опасному и кровавому…

– Однако, прикоснулись…

– Наверное, это можно многим объяснить. Но одно из объяснений, которое я даю сам себе, звучит так: это от осознания собственной виноватости в том, что меня сия чаша миновала, что я, в отличие от десятков моих друзей, родных и близких людей, живых и мертвых, не был в том огне, через который прошли они. И оттого, что я – их должник. Вот и пытаюсь отдавать долг тем, что у меня есть – любовью, уважением, честным стремлением рассказать об их судьбах, взятых ими высотах, последних их минутах, жизни на войне и после нее.

И самый огромный долг, долг, который я никогда не смогу оплатить – перед павшими. Перед теми, кто по-солдатски предстал перед Господом. О них – мое стихотворение
«Прими, Господь, по описи»:

Из пламени да копоти –

в мир светлой тишины…

Теперь, выходит, Господи,

ты вместо старшины?

Тогда прими по описи:

«калаш», бронежилет,

рожок в кровавой окиси –

пустой, патронов нет.

А гильзы-колокольчики

усеяли поля.

Сперва патроны кончились,

а вслед за ними – я.

Пиши, Господь: солдатское

исподнее белье,

душа моя арбатская

и тело – без нее…

– Опять же возвращаясь в прошлое – вспоминая Визбора и Галича, Окуджаву и Высоцкого, да и других культовых певцов – всегда на первом месте были тексты. Та же Пугачева, к примеру, «озвучила» сонеты Шекспира. Что происходит сегодня?

– Сегодня, как правило, пишутся тексты. Есть даже такой термин – «подтекстовка»: то есть текст, написанный на музыку.

Впрочем, я не такой уж и спец в этих вопросах. Мне больше нравится, когда музыка написана на стихи – потому что в этом случае, как правило, текстовая составляющая песни содержательно, поэтически более цельна. При этом не исключаю, что можно и на музыку написать хорошие стихи. Но – не «подтекстовку»…

– Сейчас практически каждый ресторан предлагает безумно популярный сервис «караоке». Это новый этап развития песенной культуры или, наоборот, его вульгаризация и деградация?

– Почему деградация? Люди всегда пели, почему бы не петь с таким «суфлером», как караоке? Ну, а если кто-то при этом впадет в заблуждение – «пою не хуже, чем Пугачева», я думаю, жизнь это заблуждение развеет.

– Раньше люди пели на встречах, посиделках, праздниках, в дороге. Сейчас многие поют только по пьянке. Привела ли урбанизация и разрыв традиционных социальных связей к окончательному умиранию массовой песенной культуры или это откровенное преувеличение?

– Ну, вот вы снова – «по пьянке»… Сами-то как, по пьянке поете или случается и по-другому? Массовая песенная культура, надеюсь, переживет и урбанизацию, и другие «зации». Как говорится, еще споем!

– Совсем недавно имел «счастье» лицезреть анонсы новогодних праздничных программ центральных телеканалов. Если в двух словах, то просто «бал сатаны» – торжество кича, дурновкусия и попсы в худшем понимания этого слова. Да еще и помноженный на государственный статус. Что это? Как выжить творцу в такой культурной среде?

– Само по себе это меня не удивляет. Коммерческий подход предполагает ориентацию на массы потребителей. А для массового сознания, увы, попса – вполне искусство, оно готово платить. Более тревожит то, что на государственном уровне, в духе истинной культуры. К сожалению, нет и авторитетных общественных институтов, способных повлиять на ситуацию. Что ж, тем значимей задача истинного художника: выжить не только самому, но и творчеством своим дать возможность выжить всему настоящему, неподдельному, нехалтурному.

– Альтернативные пути развития, полуподвальные поэтические слемы и прочие виды выживания поэтического андеграунда – есть ли в этом прок?

– Почему нет? Альтернатива  – вещь хорошая, она дает возможность выбора. Хуже, когда такого выбора нет, а есть только высочайше утвержденный репертуар и бдительный дирижер. А время – это такая мельница, в которой все перемелется. Шелуха всякая отсеется, мука останется.

– Самиздат – да или нет?

– Да. Но прошу не путать это с изданием за свой счет. Может, я и не прав, но такого рода «самиздат» – это как признание того, что твое творчество никому, кроме тебя, не нужно.

– А Internet, новые средства коммуникации и, в первую очередь, социальные сети?

– Трижды да. Здесь взаимодействие «поэт – читатель» идет практически в режиме реального времени. И даже обратная связь почти мгновенна.

– Не ведет ли широта возможностей самиздата и Internet-технологий к профанации поэзии и графоманскому засилью?

– Инструмент не виноват, виноват тот, кто взял его в руки. А графоманы… Да их во все времена хватало. Конечно, мне бы хотелось, чтобы в Интернете мутный вал графомании хотя бы как-то маркировался, если уж не удается его пресечь. Но я – не идеалист. Так что мой расчет на то, что вкус нашему читателю не изменит, что он разберется, где навоз, а где жемчужное зерно.

– Каково вообще сегодня место поэзии, ее роль?

– Когда-то поэзия была явлением почти религиозным – вспомним обрядовую поэзию, например. Но все течет, все изменяется. Думаю, что главное – поэзия должна оставаться средством художественного и даже божественного, извините меня за высокий штиль, самопознания и одним из языков духовного общения человека с человеком, с Богом, космосом…

– Если брать по гамбургскому счету – Вы, как творец, чувствуете в себе ответственность за судьбы мира?

– Ответственность чувствую, но компетенций недостает…

Поэтому делаю то, на что, чувствую, компетенций хватает – пишу…

Иные скажут голоса о том, что я сказать не смею…

Нет, не боюсь, но – не умею, мне не подвластны чудеса…

Мне не дается легкость слова, ну, не дается – хоть ты плачь!

И нет ни хватки зверолова, ни неожиданных удач…

 

Есть только небо и Луна, есть только солнце и раздолье,

есть птичий гам и тишина – и одинокое усолье,

где только я себе опора, где эту принимаю роль…

И где из едкого раствора в трудах выпариваю соль…

– Ваш прогноз о пути развития и будущем поэзии?

– Я считаю поэзию верным спутником человека. Если сам человек и человечество идут по пути развития, если они заботятся о своем будущем, то поэзия поможет им в этом. А какой вид приобретут поэтические произведения, какие поэтические жанры возникнут – разве в этом дело?

– Есть ли вопрос, на который Вы сами хотели бы дать ответ?

– Есть такой вопрос: зачем я? Знай я ответ на него, возможно, смог бы соответствовать.

Если вам кажется – я существую,

значит, и вас тоже нет…

Может быть, кто-то придумал нас всуе

или же это лишь бред

чей-то, кто нами свой мир заселяя –

призрачный мир и больной,

сам понимает, что шутка плохая,

но не владеет собой…

Мы-то и вовсе не властны над бредом,

миром кошмарного сна…

Нам и творец наш не виден, неведом,

так же, как роль не ясна:

кто мы, зачем заполняем пробелы

в кем-то обжитом аду?

Вот, что кого-то

спросить бы хотел я…

Только кого? Не найду…

Впрочем, думаю, никто, кроме меня, на этот мой вопрос мне не ответит.

 

Справка

Гладкевич Юрий Вахтангович (литературный псевдоним – Юрий Беридзе)

Родился в 1956 году в Грузии.

В 1974-1976 годах проходил срочную военную службу в Закавказском военном округе. В 1980 году окончил факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища.  1980-1986 – служба на Северном флоте. В 1989 году окончил Военно-политическую академию им. Ленина по специальности «редактор».

С июля 1989 года по август 1998 года проходил службу в редакции газеты «Красная звезда». В 1998 году уволился в запас.

Воинское звание – капитан

1 ранга. После увольнения с военной службы работал ответственным редактором в информационном агентстве «Интерфакс-Агентство военных новостей». В настоящее время – главный редактор газеты «Российская кооперация». Член Союза писателей России.

Беседовал Глеб Бобров

Добавить комментарий